Альбавинд-холл.

img_6958

Книга 1.

Глава 1. Вокзал между мирами. Альбтальвинд.

Туманное утро мира, на утёсе кто-то трубил в огромную белую морскую раковину, навстречу тёплому бризу и брызгам… Солнце косыми лучами пробивалась через всплески лазурных волн, местами выхватывая белый-белый песок, и снова водоворот, иней волн.  Впереди, плыла наверно совсем обнаженная девушка с серебряными волосами, временами переворачиваясь на спину. Шум прибоя, шелест самого чистого ветра … и во всё огромное небо, несущееся вдаль самое настоящее воодушевление… Чистое, белое… настоящее.

Резкий толчок сбил сон. Рука скользнула по скользкой и вязкой лавочке грязной электрички. В окне замедляя движение неряшливая женщина толкала тележку, переделанную из детской коляски, с невменяемым гражданином вдоль старых домов с рухнувшими вторыми этажами. Длинная серая дорога, такая же серая, как и небо и воздух вокруг. Серое вперемежку с дождём и снегом висело в воздухе и лёгкий пар дыхания в заиндевевшей электричке, тоже был серым. И как нестранно в этом всём было как-то чисто. Хотя и пусто.

Гром, нормальный, хорошо сложенный, да и не глупый парень, приятного внешнего вида, ехал откуда-то по делам. Всё что помнилось о том месте, что там было сыро, холодно, на входе выла собака, и охранник смотрел с таким видом, как будто ему помешали повесится. Куча матёрых тёток, замершие торговцы ну и конечно бабушки, разливающие за небольшую суму по бумажным стаканчикам дымящуюся безысходность. Хотя … было там были два момента, в страшненькой забегаловке с дырявыми пластиковыми стенами, на стене висела картина. Казалось, что в ужасный борщ оттуда капают солёные, капли… Там был огромный грот и вид на залитую Солнцем красивую гавань с одиноким рыбацким парусником в два косых паруса. Солёный ветер рвал и вытягивал полотнища, бегали по палубе ловкие матросы, стоял за штурвалом седой капитан, заваливался на волнах борт от тяжести утреннего улова в трюмах. А через час, два – Венеция сонный деловитый рыбный рынок.  Знакомый торговец чистит старинный прилавок, окованный медью по углам. Кругом скрипят солью лотки со самой свежей рыбой. Тут есть всё: рыбки, рыбёшки, устрицы, колючие лангусты и осьминоги. И самое главное в любой окрестной траттории за один бецци всё это могут приготовить на ваших глазах и ещё вина от заведения подать, в выщербленный, но в самый что ни наесть взаправдашний венецианский бокал…  А когда Гром шёл дальше по своим делам, то всегда старался успеть на 5.50 утра к неприметному ларьку. Ведь в это время приходил хозяин. И звук от открывающейся створки ворот походил на звук предрассветного горна. Которым, впрочем, он мог здесь и быть… да что там, он здесь им и был. А сегодня произошло что-то исключительное. Ведь здесь никто не видел цветов, и красный и другие все, выглядели одинакового серо… Гром тащил огромную сумку. Едва не заваливаясь на поворотах и не поскальзываясь в лужицах, он увидел на втором этаже ларька с велосипедами, девушку. Она сидела на самом краю второго этажа, а казалось, что на самом краешке чистого неба, в просвете туч, едва прикрытая козырьком от моросящего тумана. Изящная линия тоненькой свежести в сером шарфике. Она читала книгу, тонкую старую потрёпанную книгу. И белое чистое лицо светилось настоящим внутренним счастьем. Таким настоящим, таким чистым и сильным. В этот момент никого не было счастливей. Девушки, которая читала, и Грома. Ведь он видел.  Здесь в полумраке начинающегося утреннего осеннего холодного дождя, в тени не выспавшихся, куда-то спешащих, Гром стоял и смотрел … девушка читала. И едва улыбалась. Шёл дождь, намокла огромная сумка и необратимо тянула вниз. Гром стоял и смотрел. Через толчею и поднявшийся гам слышал шелест страниц, шорох пальцев, идущих за строчками. Никогда поэт не видел ничего более прекрасного. Тогда Гром понял, что теперь этот момент будет существовать всегда. В него придут из будущего.

Гром ушёл, он не хотел видеть, как это закончится.  Он думал это записать, и не ставить даты. Ведь счастье не имеет срока давности. Ломался старенький бус, толкались коленями через спинку дешёвого кресла бабки. Никак не выезжали застрявшие машины впереди.  И в этом холоде и топкой грязи, было так тепло. Ведь теперь есть она, искра. И в голосах, ругающихся вокруг не было больше злобы, было только не знание. Ведь они ещё этого не видели.

В окне вагона медленно остановился перрон, старая ворон, голые тополя. Старые пятиэтажки. Помятая маршрутка. А скоро уже был дом. И фары машин уже выхватывали из сиреневого тумана снежинки, а не колючие льдинки.

Путь шёл через старый центр города, полный пьяных и не очень. А тёплый снег падал на белые крыши и уютные окна, продавцы глинтвейна смотрели уже познавшими всю истину глазами, двое туристов с краю под навесом с синими лампочками завороженно смотрели на что-то с дымящимися стаканом в руке и уже порядком припали снегом. Местный дядька примостился радом со стаканом и дышал паром вверх стараясь повторить исходящий от глинтвейна. А сам вечер ставал роскошным. Неизмеримая громадина мягкого снега сыпалась по небесным ступеням на снеговиков-прохожих и черепичные крыши. Ослепительные удары фар выхватывали изумруды солнечных искр с обледенелых карнизов. И казалось здесь снова задышал древний океан, ставший теперь снегом, и над крышами как будто виделась громадная тень синего кашалота в двадцать метров длинной. Милон лет назад здесь как-то нежившегося в тёплых прибрежных водах Сарматского моря, а теперь сносящего хвостовым плавником снег со скатов крыши.

Из тьмы и массы снежинок вынырнула маршрутка, пробив брешь в белых волнах. Синий кашалот исчез.  Откуда-то набежавшие люди быстро втиснулись внутрь и маршрутка, набив в себя в пару раз больше людей чем позволял кажущийся объём, куда-то пробуксовывая тронулась.  По пути на входе в какое-то дорогое, пустое и не вызывающе желание войти заведение, горел факел, конечно рядом с ним и застряли. В открытое окно маршрутки чувствовалось тепло и там за факелом в открытую дверь просматривались умоляющие глаза бармена.  А всё казалось, что огонь со следующим порывом лизнёт щёку. Тепло и совсем не обжигающе. Собственно, сам момент был небезынтересен, дышал паром от падающего снега огонь, а в зеркале заднего вида дышал паром рядом с горячим вином туристов дядька, светились в полумраке умоляющие глаза бармена, а водитель матюкавшийся на   двигатель, бензин и зарплату только что изобрёл «прошедее-будующее» время, в широко известном идиоматическом ряде выражений. И только толпа в маршрутке сопела совсем уж как-то без воображения, но и не выходила, тоскливо косившись на лингвиста-водителя. А впереди был дом, да и жизнь с некоторыми совсем уж дикими событиями. Хотя мир для детей и поэтов прекрасен. Но видно в конкретно этой его части, полон жадных и малограмотных людей. Хотя они и не виноваты в этом.  Гром просто ждал и тогда, и сейчас. И в этот момент огонь почти лизнул по щеке. В лицо дунуло жаром сажей и искрами, откуда-то сбоку углом в маршрутку врезалась стена метели. Факел резко изменился стал здоровенным и окованным да и  зажат он был в мощной руке в тёплом тулупе. Вторая рука вылетела из снега схватила Грома за запястье и всунула в руку бумажку и так же резко пропала. Только небольшая резь от сильных пальце на руке, да и ощущение бумаги в пальцах, не дали это отнести в категорию «показалось». Гром открыл ладонь, на ней лежал обычный смятый железнодорожный билет, с грубо нарисованной поверх цифре 48. Дата была сегодняшняя.

Путь назад на вокзал, шёл через видавший уже всё квартал, весь в затянутых старой штукатуркой, четырёхэтажных домишках. На пустынной улице одинокие граждане уныло ковыляли, пытаясь сохранить равновесие на обледенелом покрытии тротуара. Кто-то кашлял с балкона, отражались в наледи дороги зелёные огни светофора. Куда-то деловито бежала собака. Трое маленьких циганят, то ли шутя, то ли серьёзно, отбирали у дворника лопату. Счастливая пара вынырнула из-за угла. И холодный туман за ними показался тёплым и сиреневым. Гром оглянулся назад, там, как и раньше ковыляла злая тётка, с угрюмым и тоскливым взглядом, подозрительно косились в обе стороны цыганята. Лучше бы не смотрел подумал Гром. И уже не останавливаясь наискосок отправился к громадине перрона.

Там всё было как обычно. Дизель тарахтел на холостых и единственной фарой освещал подвыпившую компанию метрах в ста под забором. Своим гудком он временами заглушал песню гуляк. «В саду гуляла, цветы срывала» упорно пели гуляки, пытаясь перекричать гудок локомотива. У.……у глушил их локомотив, «ла-ла-лалала» подпрыгивая и сгибаясь в полёте от напряжения, орали гуляки.  Во всём этом был даже свой ритм. Самый худой с большой головой зачем-то даже пытался плюнуть в локомотив.  Тот пёс что раньше куда-то бежал. Сидел теперь тут и внимательно за этим всем наблюдал. Дизель понемногу тронулся, фара погасла. Серые тени у забора перестали орать, и нестройно, но организованно двинулись в сторону локомотива, что-то выкрикивая неясное, видно решили перенести вокальный конкурс в хореографическую постановку, что можно было заключить из выкриков про машиниста. Мимо проехал упорно пробуксовывая велосипедист в кроссовках, и с сеткой с бутылками на руле. Гром как-то спокойно реагировал на такие вещи. Год бокса и норма в 150 отжиманий на брусьях пару раз в неделю, ну ещё конечно что-то, отучили как-то избегать таких ситуаций. Хотя по-другому тут было и нельзя. Хотя это и не вязалось с пятью тысячами книг в библиотеке отца. Но окраина мира, это другие правила.

Да… А вагон собственно был обычный, только с сильно заснеженной крышей с бугорком трубы откуда через какие-то щели в снегу просаливался тоненький дым. Мужчина средних лет в телогрейке и варежках читал газету, термос, дымящийся чай на столике. Пара спящих. Гром прошёл вперед в тамбур. Впереди через открытую дверь было видно, как машинист, приговаривая «мы машинисты народ плечистый», выталкивал нетрезвых граждан назад на перрон. «Извините» -прокричал в открытую дверь Гром «вы не знаете, что такое 48 по пути следования?» … «Километр, перед разъездом, мы там притормаживаем пред поворотом» — не оборачиваясь и сопя от напряжения прокричал в ответ машинист.

Гром присел на скрипучем откидном сиденье плацкарта. «Чаю?» — предложил мужчина. «Да» — ответил Гром. Взгляд выхватил фразу из открытой книги напротив «я буду счастлив тем, что прикасались Ваши руки». Чай был имбирный. В холодном окне справа от перрона высилась старая кочегарка, со старой трубой и дымом, уходящим в вечер.  Кипа одеял рядом зашевелилась и из-под них вылезла тоненькая миловидная девушка, в толстенном свитере и с огромными чёрными глазами. И извиняющее улыбнувшись, стала рыться в рюкзачке и столика, откуда достала маленький планшет с наушниками и что-то сверив с почти игрушечными часами на руке, стала включать, что-то крутить пока на экране не показалась, какое-то действие. Судило всему действие организовывала женщина, по внешнему виду которой было можно предположить, что она водитель бульдозера в аду, хотя и крашеная. «Куда едете?» — спросил человек в телогрейке. «Домой…, еду домой» «А Вы… эстет?» — Спросил Гром подвигая чай. «Да, немного». На экране тем временем адский бульдозер переместился в супермаркет где начались какие-то действия с беготнёй вокруг бутылки кефира, явно с признаками будущей истерики. Штекер наушников на пару секунд выпал из гнезда, и из динамика планшета донеслось с диким акцентом «есть семь чудес света, я восьмое» …  «Как Вас зовут?» — спросил Гром. «Кунка» — улыбнулась девушка. «Странное имя, для этой местности.» «А я, а не местная». Состав в три вагона дёрнулся. Что-то заскрипело, пришло в движение, с натугой отдирая колёса от вмёрзших в них рельс вагон наконец поехал. Появилась проводница, открыла дверцу печки у прохода и натолкала туда газет. Следующие 15 минут Гром прятался по вагону от дыма, пока не нашёл уголок в углу напротив девушки, где маленький ветерок откуда-то отгонял дым. Девушка вдруг что-то увидела в окно, быстро засобиралась, натянула застёгнутую куртку с капюшоном через голову схватила рюкзак и побежала к выходу, где обернулась … «ты идёшь?»  Гром, встал… «ДА, но ведь своим что-то сказать нужно». «Оставь записку положи на стол».

В это время Денис как обычно спал. Семьдесят шесть килограмм злых костей уютно посапывали на мягком диване. Гоша, маленький рыжий пекинес, разложил на полу пару кучек косточек и хозяйственно и гордо похаживал между ними, ориентируясь в основном по запаху. Тетя Маша, соседка, сутра бродила от нечего делать по подъезду и звонила в двери. Ей никто не открывал. Зазвонил телефон, Денис потянулся и кое как выдвинулся с дивана в направлении звонка по пути задев одну из косточек. Тысячи поколений аристократических предков, не оставили Гоше выбора, оскалив маленькие, цвета слоновой кости зубки, он впился ими в ногу агрессора. Пиво со шнапсом до конца выпитые вчера на квартирном концерте кого-то там, дали о себе знать, голоса не было. Только невнятное сипение. Денис прыгал на одной ноге и сипел, пока пару раз заикнувшись не выдал достойное «Аааааааа» ну и так далее. Тётя Маша мгновенно переместилась к двери и заинтересовано пристроившись ухом … постучала. Однако в ответ, раздавались только стоны. Тётя Маша уперевшись одной рукой в стену, а другой держась за перила начала подпрыгивая стучать обеими ногами в дверь.

Денис в итоге включил свет, на ноге с блаженной улыбкой висел пикинес. Кто-то ломился в дверь. А на столе лежал смятый железнодорожный билет, и записка «Скоро буду!».

Через пару секунд Гром стоял по колено в снегу рядом с огромным мужиком с факелом и почти белым волкодавом, ныли от прыжка ноги, позади заворачивало куда-то поезд и кусок дороги, пока метель не сомкнулась на непроглядном завьюженном небе. «Лаэрт лорд» — сказал мужик, отпустив Грома и для убедительности ткнув себя пальцем в грудь. «Ты мне билет дал» — спросил Гром? «Нет» — ответил Лаэрт. «А это кто?» — Спросил Гром, указывая на волкодава, это «Мальчик», Вар-нар. «Кто?» — Переспросил Гром. «Ты слышал» — уверено сказал мужик. «Тут Вар-нар должен выйти, вот ты и вышел. Ладно разберёмся… Пошли Кунка» и они двинулись. Гром помялся немного, и тоже пошёл.

Впереди светилось окнами хороших размеров в три этажа каменный дом на скале, рядом здоровенная квадратная башня и двор огороженный добротной стеной с двумя башенками над воротами. В глубине виднелись ещё какие-то постройки. Одинокое мычание оттуда подсказывало что живность там есть. «Идём», — сказал уже немного протопавший вперёд Лаэрт, «там согреемся» и улыбнулся. Уютный дворик с раскидистым тополем был залит домашним светом из замёрзших окон и открытых дверей. Было шумно и весело. Пахло сытно мясным духом с лёгким дымком и едва различимой горчинкой золы и очень хорошим чистым вином, без малейшего намёка на терпкость. «Альбтальвинд лорд» — пояснил Лаэрт и ввалился в открытые двери ближайшего здания. Внутри было тесно и громко. Много маленьких с мощного дерева столиков и не менее 150 разных людей. Как пояснили, это Альбтальвинд холл. Что-то среднее между общим залом для обитателей этого, как оказалось потом, фольбурга и таверной для окрестных жителей. Огромный камин вовсю пылал огнём. Куртка ближайшего к огню мужика явно дымилась. Несколько мальчиков и женщин бегали между столами. Что-то пели, тощий парень в углу что-то играл на каком-то струнном инструменте. До нас похоже дела никому не было. Впрочем, Лаэрт быстро очистил стол между окном и краем камина просто стряхнув оттуда пару спящих. Кто-то быстро прибежал и вытер стол. Так же быстро на нём появилось 3 тарелки, кружки, ложки, здоровая корчага с какой-то дымящейся кашей, корзина с запечёнными лепёшками в виде лодочки, поднос с мясом, какая-то нарезанная трава, дымящийся закопчённый до угля чайник. Выло весело и свежо от открытой двери и жарко от камина. Вино было хорошее. Компания прекрасная. Как Гром здесь оказался не имело никакого значения. К парню с флейтой присоединился ещё кто-т0, мелодичный голос запел через дым копоть и сквозняк перекрывая шум звеня и поднимая в пляс всех:

«…. Снегоцвет королевский

Дом ты мой… Как-ты без меня

Каждый день… где-ты, сон мой

Ты со мной …. Ты со мной …»

Кто с нами сидел уже было не понятно. Но зато кто услужливо пояснил что пироги корабликом на столе это «Олье» с творогом из молока какого-то вьючного животного, брусникой и мёдом Само животное называется Олн и, если что стоит за углом пара штук. Гром, задумался что значит если что, доить никого не хотелось, да и навыков как бы не было…  Каша оказалась с дикой пшеницы, мясо — местные куропатки.   Вино тоже местное из дикого винограда. Кстати невероятно качественное. Как и еда, простая, но очень добротная. Хотя, как тут говорили, выбор её был невелик. Да и не важно. Кто-то что обсуждал за столом, или кого-то. Нетрезвый сосед, что объяснял «а вот я … тогда вот… и, а их у меня восемь и все такие» и повернувшись к Грому спросил — «а у Вас извращения были?». «Нет … но хотелось». Мелодичный голос, который всё-таки потонул в шуме, опять вырвался с довольно жизнеутверждающей интонацией:

«Однажды ранними утром, пред тем как солнцу встать,

Перед тем, как птицам петь,

К рыцарю горная троллиха подошла

За руки предложеньем

Герр Маннелиг, герр Маннелиг! Прошу: на мне женись —

Я дам тебе всё, что пожелаешь

Молю, скажи мне только «да» или «нет»

Знаю я: тебе видней… ты знаешь …

Дам тебе в дар дюжину коней,

Что пасутся в затенённой долине

Поверь, осёдлан не был ни один из них

Все свободны, как ветер, и поныне… «

Как ни странно, всё замолчали. Тот мужик у которого дымилась куртка. Не скрываясь плакал. Страшно было предположить по какой причине. Скоро всё потонуло в ритмичном стуке деревянных бокалов, песни стали жёсткими и смелыми как воля северных богов. Даже волосы Кунки показались белыми. Да и самой Кунки ставало две, а то и три. Однако, тонкая кожа, почему-то светлые глаза, невероятно синие глаза, аккуратные прекрасные черты лица и невероятно белые почти серебрённые волосы. Прыгающие и снующие люди как-то проваливались мимо, Кунка была неподвижна и одновременно надвигалась на меня как ледокол. Единственной белокурой бестией, которую я знал до этого, был мерчендайзер Мимишвили. Он вроде как читал Иоганна Фридриха Блуменбаха, который что-то писал про прародину человечества в Грузии. Да… но любить его не хотелось.  А теперь я как будто проснулся. И осознал, что теперь это я. И вырубился….

Утро пришло резко и ярко. А светлой комнате с белой шероховатой штукатуркой было натоплено и свежо одновременно. В одном из двух окон, высоком и просторном с широченными стенами и подоконником и стрельчатым верхом виднелся удивительный пейзаж. Снежные вершины, а за ними изумрудная равнинна залитая светом, с широкой синевой уходящей реки, и громадами лесов и лугов. На светлом столе рядом лежали: сыр, здоровые старинные карманные часы и похоже, что шоколад, наколотый кусками. Стакан воды.

Кругом было чисто, во всём этом был порядок.

Монотонный голос из-за боковой двери забубнил:

«Годовой обиход самому домовитому человеку, мужу или жене, у коих поместья, и вотчин, и сел, и пашен нет; ино купити надлежит годовой запас хлеба и всякое жита, а в зиме на возех; а полтевое мясо же, також и рыбу всяку и длинную осетрину, на провес которая, всякую и бочешную в год же, и семжину також  и икру, и сиговую, и черную; и мед пресной бортной; и которая рыба в лето ставити нележить, и капуста,же те сосуды в лед засекати глубоко, а питие запасное потомуж, покрыв и лубком засыпати. Как-то надобится в лете, тогда свежо и готово. А летом мясо покупати належить на обиход домовитому человеку, — купити баранца и дома облупити надобна, и овчинки скопити человеку на шубку добрую, а бараней потрох прибыль в столе, потешение у порядливой жены или добраго повора промыслом же: а из грудины ушное нарядити; почки начинити; лопатки изжарити; ножки, яички начинити; печень изсечи с луком добрым, перепонкою обвертев же, изжарити на сковороде; легкое с молоком, с мучкою с яички приболтав, нальет; баранью голову, мождечок с потрошком уху нарядит; а рубец кашкою начинити. А почешные части сварити, или, начинив, изжарити и так делати из одного барана многа прохладу….»

Гром сел на кровати Небо поплыло перед глазами. «Эй ко там есть!» Из–за двери появился маленький серьёзный человечек с книгой в руках вежливо застывший у входа, тоже как-то плыл.  Человечек шагнул вперёд, Грому усилием воли пришлось остановить его кружение. «У нас есть два виолончелиста» — сказал человечек.  «Бертран, лорд» — добавил он. «Бертран, какие виолончелисты?» — Встал Гром. «Смею Вас заверить хорошие». «Ну да ладно, а одежда есть какая?» «Сейчас будет» — засуетился гном.

Бертран оказался домораспорядителем фольбурга Альбтальвинд, ростом метр и пять сантиметров. В фольбурге числилось 32 Алгакина и 220 лиц прочего населения. Про Кунку он ничего не знал, а Лаэрт был из истинных, о чём говорить нельзя. Впрочем, с ним вроде как иногда появляется девушка что ходит за кефиром в Верхний Край, ну там и за мелочью разной. А Гром как бы теперь тут за главного и как бы ему теперь с Алгакинами идти с караваном по шхерам Северного Шварцвальда до Апервинда.  После чего как бы в «Тролиный клык» подучится и назад.

Глава 2.

Тяжело и чётко врезались ботфорты в каменное дно просевшей тропинки. Небольшая колонна уходила вверх.  Впереди наверно было самая сердцевина гор. Вокруг только ледяные вершины и громадины уходящих вдаль суровых хребтов. И чистый искристый снег. Вёл нас мальчик. Старшина Алгакинов Кельнер, немного перепил Тальта, (местное темное пиво) в последней деревушке в пять хижин и сейчас замысловато вышагивал позади. Десять алгакинов, я и мальчик, с 5 ольнами, довольно хорошо нагруженными шли в Гриндельвальд. Как я понял нам никто ничего не платил. Это место называлось шхеры. И оно было как бы серединой между множеством миров, вытянувшись на бесконечные десятки тысяч миль. В основном шхеры представляли из себя горы. Но иногда встречались равнины и уголки пригодные для пашбы, и прочего земледелия. Но климат в основном был суров, как и выкованные им Алгакины. И не жаловал разнообразием еды. И то что было и удавалось собрать развозили из редких фольбургов по окрестностям. Где ютились те, кому не нашлось места в их мирах. Беженцы, поэты, еретики всякие, убийцы, наверное, ну и кто придётся. Когда-то давно наверно тысяч 100 лет назад, миры объединяла империя, где мои проводники служили разведчиками и следопытами.  Оттуда Алгакины вынесли ряд очень важных навыков. Во-первых, они ходили по горам как кони, могли и бежать три дня подряд. Очень грамотно действовали копьём в два метра длиной, и длинным тяжёлым кинжалом.  Кинжал назывался младший Алет и имел лезвие напоминающее короткий меч самурая. Только значительно шире, сантиметра полтора наверно. Длина рукояти — около 15 см. Длина лезвия — от 30 до 40 см. Ходили слухи что он резал доспехи как бумагу. А копьё — «Гаста» и что примечательно, копья могли менять свой размер от 40 сантиметров и где-то до двух метров. И были снабжены тяжёлым надёжным наконечником. Также каждый имел сравнительно небольшой, но очень тугой и судя по всему мощный лук и 30 стрел. Также у них было национальное искусство боя, основанное на невероятно ловких движениях скольжения, своеобразным просачивании через противников. И коротких резких выпадах в упор тяжёлым кинжалом или сложенным копьём.  Которое если противник как-то успевал уклонится, мгновенно удлинялось за ним или круговым движением подсекало по голеням. Существовало искусство уклонения от стрел, так же, как и стрельбы на звук и через ветер, с учётом отклонения. В общем ребята эти были невероятно грамотные, но как рейнджеры.  Ведь по сути всё это была граница. Места невероятно дикие и разбойные, Те кто сюда приходил извне, это часто народ был злобный и умелый.

По древней традиции, впередиидущий нёс на копье горящий брикет торфа, дать знать своим, и дать шанс уйти чужим. Тех, кто нашёл лазейку и пришёл пограбить мы должны были выбить на ту сторону границы.  Здесь убийство было телодвижением. Суровое место, суровые люди. Хотя их здесь било мало. Это в основном были остатки отрядов, которые, либо хотели прейти через шхеры что бы пограбить с той стороны, или планировали напасть на караваны, что Алгакины иногда проводили между землями.  Но эти каменные хребты врезались в ничто, просто в серую стену, за которой ничего не было, там не было даже кислорода, хотя ходили слухи что метров на 50 туда зайти можно, если быстро с верёвкой там и так далее. Но это если повезёт. Зайти означало заблудится. Выход назад найти было почти невозможно. А Алгакины умели находить и ходить по тропам, вдоль, а иногда и через «серую стену» если недалеко. Поэтому чужие здесь недолго протягивали. Но иногда находили стабильный уголок богатый на дрова, снежных баранов и горных антилоп. И выживали, кто-то принимал власть одного из лордов из фольбургов. Кто-то не принимал и ставал «гоем» мирным, или диким. Иногда дикие гои даже захватывали какой-то фольбург. Но их всегда выбивали.  Были и остатки отрядов что бежали сюда и не погибли по дороге.  Но они редко искали конфликтов, чаще оседали просто как охрана при фольбургах или торговых путях между мирами. Или на нескольких небольших городах что тут были. А мы получается кормим и поддерживаем небольшие поселения на своей территории. Мирных гоев и получается граждан, наверное, фольбурга Альбтальвинд. Ведь они подчинялись нашим правилам и рассчитывали на нашу защиту.

А отряд между тем всё шёл. Облака стелились над тропинкой, местами вниз пробивались зелёные склоны, ведущие в залитые изумрудной травой долины. Волны травы и ветра, горные ручьи даже издали холодные с дымящейся быстриной. Облака шли вверх, вслед за нами. Туда вверх к гранитным утёсам, к заснеженным пикам. В траве вокруг мелькали тоненькие горные цветы – снегоцветы. Говорят, они растут только здесь. Вдали показалась ненадолго гладь океана с белыми барашками волн и снова скрылась. Ночь приносила ветер и холод. А утром отряд шёл дальше.  Пока не зашёл за облака. Они теперь плыли внизу под узкой тропинкой, над лесистыми каньонами рек и ручьёв. На скалистых солнечных полянках виднелись многочисленные горные антилопы.  К полудню одного из таких дней отряд вышел по зелёному склону и огромному озеру, невероятно синей воды.  Где-то с его середины в двух трёх метрах над поверхностью воды сплошной линей плыли облака. А дальше уходила в небо огромная белоснежная цепь извилистых гор. Нестройные островки невысоких горных сосен там и здесь качал ветер. Солнце блестело и серебрило волны. «Ночью здесь отражаются звёзды» — показал на озеро Кёльнер. Здесь мы и разбили лагерь на ночь. Сон под шум волн и шелест костра пришёл быстро.

Колонна шла ещё пару дней через белую пену, и рядом проносились стремительные тени снежных баранов.  Потом ветер порвал остатки облаков. Это была вершина над равниной, большое плато вокруг и миллионы сбитых в стаи точек над головой. Это птицы перелетали между мирами. Тропа дальше пошла вниз на юго-запад пока не вывела к вывела к дубовой роще полной олений с огромными рогами с грациозными пятнистыми самками. Ноги сильно проваливались в прошлогоднюю листву сильно укрывающих тропу.

Наконец впереди в удобной и уютной ложбине показалось здание, с одной стороны обвитое зелёным и красным плющом, кое-где присыпанным последним снегом. От Кёльнера удалось узнать, что это Брейгель-Хол. Здание было двухэтажное со стрельчатыми окнами и примыкавшей к нему трёхметровой стеной, что огораживала прилегающий двор. На острой высокой крыше высилась остроконечная башенка с двумя часами разного размера, причём часы были с одной стрелкой.  А на циферблате, там, где должна была быть цифра 12 была римская цифра 3. Над часами была тесная дозорная площадка, даже с перилами.

IMG_6958-2

Кёльнер всех по-хозяйски растолкал, куда-то, побежал, кто-то начал что-то носить и так далее. Грома оставили в центральном зале на втором этаже за столиком у окна, больше похожего на бойницу. Позади висела картина с десятком парусников и гаванью города за ними. «Кммм» —  девчушка с весёлыми глазами весело смотрела, но Грома. «Привет» — сказал Гром. «Привет» — сказала девчушка. «Чая нет, еды тоже».  «А что есть?» «Тёмный эль, старый и хлеб утрашний, и трава местная чебер, это вместо перца» «Ну давай» — согласился Гром.  Получив всё, он принялся рассматривать соседей по залу. Высокий потолок, кое где перетянутый деревянными балками. Желтоватый свет утреннего солнца на стенах. Две женщины в углу, в чепчике и шляпе, что-то шьют или меряют. На полу на шкуре в золотых лучах домашней пыли, лежит кот. Парень у дальнего окна в халате и, видно, в бывшем когда-то белым белом парике и в вязаных тапочках. С половиной пера в руке и с свечкой, что- писал на обрывке плотной бумаги.  На полу валялось что- похожее на тяжёлую шпагу с потёртым золотым эфесом. На скосе стены у окна висела небольшая гравюра или даже плакат с призывом «Наглых урсов отпугуй криком.» И был какой-то рисунок со снежными волками похоже. А до Грома похоже не было никому дела. «Что пишете?» — поинтересовался он. «Если Вы предположите, что это просто книга, то Вы заблуждаетесь» — последовал ответ.  Гром медленно пил эль, закусывал его здоровенным куском добротного, с хрустящей поджаристой корочкой хлеба. Тут он обратил внимание что свечка, не смотря на явный сквозняк на столе собеседника, горит ровно. Кстати, эль, похож был на тёмный крепкий густой квас, только с алкоголем. Постепенно зал наполнился смехом, музыкой, шумом, танцующими. Гром быстро провалился в это всё. Сдвинули столы, застелили холщовой скатертью, вынесли лавки, красные, зеленёные покрывала. Появилась бабка со скрипкой и в красной шляпке с огромным красным цветком, что-то сразу начала играть. Мальчик бегал с флагом. Пришёл чинный мужчина и уселся на самый большой стул, достал горошек с едой и бумаги, и принялся писать. Мальчик бросил флаг, достал что-то похожее на горн и начал дуть бургомистру в ухо. Бургомистр вскинулся, но тут-же что-то вспомнил, и снова стал что-то писать, наклонив голову набок и высунув язык от старательности. Мальчик притащил огромную тяжёлую бадью и стал сыпать туда травы, лить вино, кидать нарезанные яблоки. Так постепенно зал набился битком. Бабка со скрипкой притащила портрет какого-то   короля с носом-картошкой. Повесила над бургомистром и начала кланяться портрету, потом стала играть и топать ногой. Бургомистр покосился на портрет и отодвинулся на метр в сторону.  Кстати бабка играла на редкость неплохую музыку. Потом все напились, бегали за бабкой, потом она за ними, потом порвали потрет и выкинули бабку в окно. Потом пришёл виолончелист и его сразу же напоили. В одном углу зала играли в игру, суть сути которой заключалось в том, что нужно было кидать с улицы в окно что-то в кого-то, а все должны были убегать. В итоге на ногах осталось лишь пару человек, которые ползали по полу и виолончелист. Вышла красивая дама в синем платье, вытащила откуда-то, давешнего писателя, тот что в сером парике был, только теперь отмытого и приодетого. Под их весёлый и трезвый, хороший честный танец Гром как-то и уснул.

Гром стянул подушку с головы и вылез из-под тонкого домотканого покрывала на холодный пол. Покрывало дальше скользнуло на пол. На смятой кровати, застеленной сероватой выбеленной простынёй, сверкнула белизной спящая фигурка изящной девушки, вытянувшейся на животе и вытянувшей руку вперёд. До рассвета оставалось пару минут, пушистый белый котёнок игрался завязкой шторы на широченном подоконнике. Как же так можно упиться старым элем. Почти прозрачная от нереальной белизны рука скользнула вниз, хрупкая девушка перевернулась длинные, пушистые немного вьющиеся и абсолютно белые волосы ненадолго открыли прекрасное лицо с закрытыми огромными глазами, прямым тонким носом и невесомо лёгкими губами. Совершенной аристократической формы, немного тяжёлый овал грудей мягко колыхнулся несколько раз и застыл. Отсвет небольшого костерка в маленьком камине и синеющего предрассветного окна выхватывал из темноты комнаты то одну то вторую грудь и прятал обратно. Гром осторожно подошёл к кровати и немного толкнул, мягко колыхнулась грудь. Сбоку послышалось тихое мурлыканье. Гром повернулся, там был большой камин, с догорающими углями. Белая шкура на полу, а на ней свернувшись калачиком вокруг ботфорта Грома спасла спала совершенной формы обнажённая чернокожая девушка, точная копия первой, только волосы были чёрные и кожа светло шоколадного цвета матово отблёскивала от крошечного света углей. На подушке рядом сидел чёрный пушистый Гороностай? и облизывал лапку. Только сейчас Гром заметил, что стоит он посредине комнаты в одном носке и руки, и плечо ноют. Скосив глаза Гром без труда обнаружил на левом плече и правом предплечье два засоса. Сиреневый туман от дыма камина подсветился рассветными лучами. Последний его лучик струился в большом камине. Темнокожая девушка встрепенулась, потянулась и медленно встала, держа ботфорт в одной руке. Прекрасная, немного тяжёлая и упругая грудь тонко колыхнулась из стороны в сторону. Горностай превратился в снежного барса о обвился вокруг её ног. Медленно девушка перешагнула и пошла на Грома пока не упёрлась вплотную и нежно прижавшись всем телом мягко толкнула вперёд на стену. Гром отлетел к стене. Девушка на кровати повернулась и отрыла огромные синие глаза. Точно также потянулась и приподнялась на одну руку. Белоснежная мягкая грудь тихо колыхнулась следом. Гром схватил ботфорт и отлетел ещё дальше к двери где принял левостороннюю боксёрскую стойку. Нужно было, наверное, было что-то сказать, но ничего в голову кроме «подходи по одному и врёшь не возьмёшь» в голову не лезло. В итоге промямлив «я за веником» Гром вылетел за дверь где, натягивая ботфорты, покатился вниз по лестнице. И застыл, зацепившись за ступеньку. Внизу стоял огромный клыкастый мужик зеленоватого цвета. Ещё пять шесть таких же, шарили по залу. Трое держали Кёльнера, закрыв ему рот.  Гром престал дышать и замер. Взади похлопали по плечу. Гром обернулся там так же на корточках серой громадиной сидел Лаэрт, приложив палец к губам. Помолчав немного он прошептал — «Что бы пойти, достаточно встать». Гром встал и через перила прыжком вылетел со второго этажа в середину событий, и схватив со пола тяжёлую шпагу с золочённой рукоятью кинулся на зелёных. С верху спустилась Кунка и заинтересованно было уставилась.  Гром фехтовал, голый и в ботфортах, в разгромленном зале. Играла виолончель, старый мастер то ли спал то ли … спал и по привычке играл что-то через сон. Но Лаэрт тут же куда-то Кунку утащил.  Гром остановился с поломанным клинком, сантиметров с 5 которого ещё было у рукояти. Зелёные были в основном, маленького роста и как-то показательно безобразны, шишковатые и с большой головой. Она тоже вся шишках, брови срослись, да и глаза косые, нос как у огромной гориллы. Клыки конечно и ноги кривые.  Только один был здоровый, более чем в два метра ростом, да и широкий. Внезапно двое зелёных, странно напоминающих Орков старины Толкиена, отпустили Кёльнера и уставились Грому за спину, Гром обернулся. Там эффектно выгнувшись, по обе стороны от него стояли давешние барышни, и тоже не одетые. Здоровенный Орк отпустил здоровенный, тяжеленный ржавый топор на пол. Пол вздрогнул. Гром уловил краем глаза как мягко вздёрнулась колыхнулась грудь девушки справа. Мягко колыхаясь движения медленно гасли.  Стало тихо. Все смотрели только на это. Кёльнера стуком уронили на пол. «Эээ» — наконец сказал Кёльнер. «Кхм бла» — что-то изобразил кто-то из зелёных.  Пьяный спящий виолончелист совсем заснул и тоже упал на пол лицом в низ. Послышался лёгкий ритмичный звук маракасов. И лёгкий голос похожий на испанский что-то пел как ни странно Гором его понимал, похоже, что он понимал любой местный язык Голос пел про ананасы в горах Стерра-Маэсстра. Поднялся небольшой ветер и сдул с ближайших неперевёрнутых столов и вроде бы диванов, два красных покрывала. В покрывала шагнули девушки, и следующий шаг они сделали уже в красных платьях.  Кёльнер с лицом протестующего поэта замычал. Девушка с белыми волосами спокойно подошла ближе и встала лицом почти вплотную к Грому. Они так и стояли друг напротив друга, тихо играли маракасы, голос по испански пел про что-то. «Но компрэндо» — сказала темнокожая девушка. «Комду сэль» ответила вторая и провела пальцем по щеке Грома – «так странно добавила она». Окно открыл порыв морозного ветра «никуда, никогда» — продолжала девушка. Здоровенный орк дёрнулся, темнокожая девушка неуловимым движением поддела стул краем ступни, ступ медленно прокрутился в воздухи, и резко толкнула выпадом ноги. Стул на лету снёс орка и вбился на добрую половину ножками в стену, прибив к ней и орка.  Дальше все был стремительно, и быстро, и орали только зелёные. Некоторые побросав ржавые ножи, явно собрались бежать. Кёльнер,  на том же полу как то встал на колени и умоляюще начал — «гаспажа терористка…»  Коллега террористки тем временем опустила руку на плечо Грому. И явно начала танцевать, длинно и вниз скользнув щекой по груди. В этот момент Коттон, старшина Алгакинов с десятком, ощетинившимся алетами, вломился в двери. С грохотом двери, обе девушки испарились, только красные покрывала немного кружились в воздухе. Синяки на руках защипало, они начали светлить и быстро исчезли. Только сейчас Гром обратил внимание что за открытым окном Солнце и зелёный весенний лес. А на окне, посередине, стоит бокал венецианского стекла, с искристым золотистым вином.  Гром отшвырнул обломок шпаги. Взвизгнув металлическим стуком об камень, обломок пробил стену насквозь.

Фонарь висел на длинной жерди над скалой, и крепился к лебёдке, которой его опускали вниз где он освещал водопад. Жердь крепилась к окну Грома на третьем этаже. Это было стройное в три этажа здание, самое приметное в этом крохотном городишке в три улицы из добротных двухэтажных домиков, сложенных из здоровенных булыжников почти в викторианском стиле. Дом Грома носил интересное название «Тролиный Клык».  Как и этот маленький город. Само здание раза в два возвышалось над остальными. Всё из-за того, что в цокольный этаж был сильно поднят и в нём был сделан туннель, куда легко проходила лодка. Дальше небольшая, но глубокая довольно речушка (метров пять ширины и метра два глубины), отойдя метра два от дома низвергалась буквально в облака и пропасть. Там, когда ветер прояснял видимость внизу, не менее чем в километре ниже, виднелись огромные серо-зелёные постоянно бушующие волны. Бургомистр, с которым вчера Грома познакомили, говорил, что всё планируют туда спустить кого не будь проверить что там, да желающих нет. Вчера, когда Гром наконец добрался до кровати, расположенной в наредкость чистой, светлой, и даже как то вымытой светом из высоких окон, комнате. Там ждала тоненькая девушка с очень правильной и очень подчёркнуто развитой фигуркой и озорными глазами. Когда Гром сел на кровать она подошла ближе и протянула шнурок от завязки платья. Гором было потянулся и пару секунд задумчиво смотрел. Где-то далеко мелькнули белые волосы. Почти коснувшись теплом. Гром отдёрнул руку — «спасибо можете идти» и стал снимать рубашку. Девушка достала из серебряной маленькой вазы покрытой инеем, кусочек льда и медленно провела Грому по груди — «вы увидите сон, и я стану счастьем, раем и домом в нём». Девушка, шевельнула плечом, лямка слетела и платье начало медленно падать. «Я видел настоящее» — ответил Гром и мягко вытолкал девушку за дверь.

Этой ночью опять снился этот сон. Туманное утро мира, шум прибоя, шелест ветра … Только потом она шла впереди и по лицу Грома скользили белые волосы.

IMG_1460_1

Конец 2 главы.

Здраствуйте!

Меня зовут Александр. Я автор и имею честь писать для Вас. И благодарен за то, что Вы меня читаете.

С уважением, Александр Гром-Рей!